bellalv (bellalv) wrote,
bellalv
bellalv

Categories:

СЕРАЯ ОБЁРТОЧНАЯ БУМАГА

Магазины на стройке века были далеко от дома.
Город стремительно рос, отвоёвывая у леса пространства для возведения серых пятиэтажных домов. Инфраструктрой проектировщики не заморачивались.
До единственной школы, работающей в три смены, нужно было добираться более полутора часов,
классы были по 45 человек.
Один кинотеатр, купить билеты в который было так же невозможно, как сейчас в Большой.
Больница, попасть в которую было так сложно,
что если не роды или ножевое ранение –
люди предпочитали как-то перемогаться сами.
Народ, в основном, работал. Из культурных развлечений работяг вспоминаются только разговоры за жизнь после третьей.
Редкие вкрапления интеллигенции обходились домашними библиотеками.
Таких мелочей, как тротуары, тоже не было.
От дороги в глубь микрорайонов люди пробирались по доскам, брошенным на кирпичи.
Детскими игровыми площадками служили и огромные лужи, по которым мы пускались в плавания на самодельных плотиках и фундаменты новостроек, ближе к лесу.

Два вагончика стояли в соседнем дворе.
Хлебный и молочный.
Торговля шла с торца – покупатель поднимался по нескольким ступенькам и оказывался перед прилавком, который перегораживал внутреннее пространство.
Хлебная очередь шла быстро.
Молочная тянулась, как страдания умирающего. Там, внутри стояли весы, на которых развешивали масло.
Зимой, когда в вагончике было так же свежо, как на улице, продавщицы напяливали белый халат поверх телогреек и неизменный кокошник на шапку. Изо рта их шёл пар.
Пар шёл и от кастрюли с водой, которая стояла на плитке.
Там грелся нож, которым резали масло.
Горячий нож с трудом входил в замёрзший брикет и кусок «сколько уж получилось» падал на весы. На толстую серую бумагу.
Бумага была претяжеленная. Бобины, от которой отрезались куски были неподъёмными.
Продавцы хорошо наваривались за смену.
Тонкая обёрточная бумага, впрочем, тоже была.
Для особо уважаемых покупателей.
Ею пользовались редко.

По выходным мы с папой ходили «в магазин». Куда-то далеко в центр.
За товарами, которых не было в вагончиках.
За докторской колбасой, болгарским лечо, шоколадными конфетами.
Как приятно было идти рядом с этим красивым хорошо одетым мужчиной!
Он выделялся из толпы, женщины улыбались ему.
Он насвистывал популярные мелодии, или, напропалую, шутил.

Интересно вот что.
Почему в панорамных полотнах так пронзительно остро запоминаются отдельные мазки?
Однажды, у кондитерского прилавка произошёл крошечный инцидент.
Из тех, что яйца выеденного не стоят.
Продавщица навесила конфет в фунтик из тонкой бумаги.
Их было много. Почти килограмм. И я вызвалась это счастье нести.
Папа мгновенно оценил ситуацию и обратился к той стороне прилавка:
- Заверните пожалуйста покрепче.
Нести предполагается не слишком солидному товарищу.
Девица услужливо рассмеялась.
Папенька отзеркалил её смех.
Я стояла промеж двух веселящихся людей и тоже улыбалась вымученной рефлексивной улыбкой.
В этом шутливом определении, между делом павшим на мою голову,
ещё не доросшую до прилавка,
безусловно, было что-то смертельно-обидное.
Но я не могла понять, что именно.
Улыбка намертво приклеилась к моему лицу,
и я никак не могла стряхнуть её до самого дома.
Я несла шоколадные конфеты, завёрнутые в грубую серую бумагу.
Она была настолько толстой, что было непонятно, что же именно там лежит.
Тонкую я бы проковыряла, вытащила конфетку и слопала бы с ясными глазами по пути.
Может от этой беды и уберегала толстая бумага?

Мысленно я отвернула уголок кулька и представила, как шоколадная конфета падает на дорогу.
За ней вторая. Третья. И мой путь до дома устлан вожделенными блестящими брусочками.
А у порога я подаю папе сохранивший форму пустой кулёк. Молча.
Почему я не решилась тогда на этот маленький бунт?
Наверное, в меня уже тогда была слишком крепко вколочена законопослушность.

Поэтому, я сейчас стою пред светлыми очами начальства
и, тихо улыбаясь, слушаю, что мой бронхит оно в гробу видало и на море меня не отпустит.
Производственная необходимость не позволяет.
Работать некому.
Вот если совсем с копыт свалюсь – тогда - в больницу – пожалуйста.
А на море - хуюшки.
Но, с годами, я привыкла глушить в себе даже сладкие картинки мести.

Но я не о том хотела, я о другом.
Моя обожаемая Соня пишет страшное. У неё проблемы с маленькой дочкой.
У девочки есть всё-все, а девочка бунтует.
Бунт тихий и умный - не придёрёшься и не накажешь – не за что.
Но такой силы, что мать уже на полдороге к могиле от безысходности.
И вот я подумала, что эта, уже лет шесть как читающая девочка,
однажды натыкается на блог своей литературно-одарённой мамаши.
И узнаёт там много интересного про себя.
И комментарии читает.
И что-то при этом чувствует.
И я живо вспомнила это перемигивание над своей головой у кондитерского прилавка.
И, почему-то порадовалась, что Сонина дочка сделала то, что я в своё время не посмела.

Всех надо ставить на место.
Зарвавшихся родителей. Тупое начальство. Богов-пофигистов.
Двум смертям не бывать.
Пусть они нас боятся.
Tags: покой в стакане воды
Subscribe

  • Игра в пекарню

    Я сижу, сложив ноги по-турецки, посредине ковра. Вся в мечтах о теплом море и пробежке по влажному белому песку вдоль кромки прибоя. Звучит…

  • (no subject)

    2018. Гидроудар

  • В бананово-лимонном Сингапуре

    Представьте себе ветер, который продувает два тёплых костюма и куртку сверху так, как будто ты стоишь вообще без нечего. Одежда не ощущается…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments