bellalv (bellalv) wrote,
bellalv
bellalv

Девочка из гетто и тысяча дней до счастья.

Дядя Боря был грозой одного из дворов моего детства.

Крупный, грузный мужчина с зычным голосом,
от раскатов которого дребезжали стёкла во всех пятиэтажках.
Он чинил рыболовные сети
и ходил какой-то особой походкой вразвалку.
Мы, ребятишки, не сговариваясь, считали его бывалым моряком.

Жена его, тётя Поля, смешливая говорливая хохлушка –
была, что говориться, беда и выручка всех соседей -
она шила и перелицовывала старые вещи –
день и ночь стучала чугунная педалька её ножной швейной машинки.
Оба они были детдомовские, откуда-то с Украины.
С их дочкой, Наташкой, мы сидели за одной партой
и часто бегали друг к дружке в гости.
Однажды, забежав к соседям в неурочный час,
я с ужасом увидела, что из под дивана, на котором похрапывал дядя Боря,
торчали его «ноги», обутые в ботинки.
Все наши родители были детьми войны,
со своими печальными историями.
Никто во дворе даже не догадывался,
что могучий дядя Боря ходит на двух протезах, почти под колено.
- Кто так ест рыбу?, - восклицал дядя Боря,
глядя на горы объедков на наших тарелках после трапезы.
У него самого рыба исчезала с блюда как-то особенно чисто и красиво,
оставляя только голый скелет,
который он потом схрумкивал своими богатырскими челюстями.
Сказывалось военное детство.
Тарелки наших родителей всегда оставались чистыми.
А моя Бабулечка, отрезая хлеб,
непременно сметала крошки в ладошку и отправляла их в рот.

Однажды я слушала пластинку Эмиля Горобца.
Он пел песни на русском. И в дверь постучала тётя Поля.
– Ой, у вас тут играют еврейские мелодии. Можно послушать?
– Еврейские мелодии, – изумилась я. – Откуда вы знаете, что они «еврейские»?
– Я – еврейка, - просто ответила тётя Поля. – И они у меня в крови.
Видимо я слышала что-то до того, как попала в гетто.

У нас в третьем классе, по журналу, числилось 42 человека.

В графе национальность – у всех стояло – русский, русская.
Хотя, наши родители поднимающие на своих горбах одну из строек века,
приезжали по комсомольским путёвкам отовсюду,
и окончания фамилий в классе были, прямо скажем, всякие,
но, быть нерусским – считалось как-то не вполне прилично.
Русское мягко впитывало в себя все прочие национальные особенности,
потихоньку превращая наше разношерстное поколение
в пресловутый советский народ.

Папа, по работе, часто мотался в Москву,
и, всякий раз, привозил пластинки и художественные альбомы.
Ни музеев, ни оперы, ни театра у нас не было.
У нас даже тротуаров не было,
а весной и осенью мы перебирались через разливанные моря красной глины
по доскам, брошенным на кирпичи.
Сокровища Эрмитажа и Третьяковки смотрели на меня с разворотов книг
весьма сомнительной отечественной полиграфии,
увертюры и арии звучали в формате заезженных апрелевских грамзаписей.

Как-то у нас во дворе всплыло обсуждение еврейского вопроса.
Начало разговора я не застала,
но, выскочив на шум на балкон,
услышала, как Наташка, встав в третью позицию, гордо заявила:
– Между прочим, у меня мама еврейка, и я сама еврейка!
А кому это не нравится – давайте драться!
– Это ты-то еврейка?, – хохотали мальчишки, – Это тётя Поля-то – еврейка?
Брось, евреи такими не бывают!

– А вдруг?, – подумала я, когда до самолёта в Россию осталось всего ничего.

Мы расстались детьми и не виделись больше чем полжизни, но чем чёрт не шутит?
Израиль недаром называют большой американской деревней.
Наташка нашлась в Израиле за четыре минуты.
И вот я уже мчалась на всех парусах
в какой-то неведомый городок на израильских куличках.

Наташка оказалась настоящей аидише мамой.
Она ужасно боялась что я заблужусь,
«вела» меня по телефону буквально от порога моего дома,
и ураганом влетела в мой автобус
ещё на окраине своего маленького южного городка.
– Сейчас мы возьмём такси и поедем за Антоном в школу, –
объявила Наташка после первых объятий.
– Антон – это мой восьмилетний сынишка, – пояснила она.

Выяснилось, что по израильским законам, дети до десяти лет
должны переходить дорогу строго под присмотром взрослых.
А у этого юного израильтятина, к тому же рюкзак весит девять килограмм.
Поэтому мама каждый день провожает и встречает его из школы.
Антон, про существование которого я узнала в автобусе,
оказывается, уже успел утром из-за меня расплакаться.
– Кто эта тётя? Почему ты так обрадовалась её звонку?
Ты любишь её больше меня? - расстроено спрашивал он Наташку.
– Ты её тоже полюбишь, авторитетно заверила малыша мать.

Годы Израиля превратили дядю Борю в роскошного библейского старца.

Тётя Поля за это время только поседела.
Она приехала из России в Израиль первая из семьи.
Её разыскали те, с кем вместе она попала во время войны в гетто под Одессой.
Потом подтянулись внуки, и самые последние – среднее поколение.
Мы толком и поговорить-то не успели – только встретиться и обняться.
На прощание тётя Поля сунула мне два диска.
– Здесь мои воспоминания о детстве. О гетто.
Один диск отдай папе. Раз у него хороший иврит. Может переведёт, если понравится.

Я отдала. А свой – до сих пор не могу вставить в дисковод.
Оттуда польётся печаль.
А мне сейчас так нужно немного счастья.
Счастье, ну что же ты медлишь, -
выводил Эмиль Горобец на пластинке моего детства.
Тысячу дней я прождать готов,
Чтобы однажды услышать звук твоих шагов.
Счастье, ну что же ты медлишь,
Скорее входи под кров.


Он пел так проникновенно, так жалобно,
что на глаза наворачивались слёзы.
Хотелось всё бросить,
немедленно разыскать этого человека и хоть чем-то его утешить.

Tags: family and the house, israel (the prehistoric native land)
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 24 comments